Сергей Аверинцев- русский ученый, культуролог, переводчик и литературовед. .
Сергей Сергеевич Аверинцев родился 10 декабря 1937 года в Москве. В 1961 окончил МГУ. Работал в Институте истории и теории искусства и в Институте мировой литературы АН СССР. С 1987 г. – член-корреспондент РАН.
Автор переводов и работ по истории и литературе позднеантичной, раннехристианской и средневековой эпох, философии и поэзии русского серебряного века, русской религиозной философии. Среди них: ‘Плутарх и античная биография’ (1973), ‘Поэтика ранневизантийской литературы!’ (1977, 1997), ‘Проблемы литературной теории в Византии и латинском средневековье’ (1986), ‘Риторика и истоки европейской литературной традиции’ (1996).
Опубликовал серии статей в ‘Философской энциклопедии’ и энциклопедии ‘Мифы народов мира’. Был главным редактором энциклопедии ‘Христианство’.
Член СП СССР (1985), Русского ПЕН-центра (1995), председатель Русского библейского общества (с 1990), международного Мандельштамовского общества (с 1991), президент Ассоциации культурологов.
Читал курсы лекций в венском и многих других зарубежных университетах.
Сергей Сергеевич Аверенцев вырос в семье известного биолога С. В. Аверинцева, но в качестве научного и жизненного поприща выбрал классическую филологию. На выбор, несомненно, повлиял своего рода счастливый случай. Подростком он обучался в московской школе, где в порядке эксперимента в начале 50- х гг. преподавали латынь и греческий.
Его первая книга «Плутарх и античная биография» получила большой резонанс. На эту специальную и нелегко читаемую монографию поместили рецензии массовые газеты. А сам Аверинцев за нее был удостоен тогда престижной премии им. Ленинского комсомола.
Книги Сергея Сергеевича Аверинцева, которые сопровождались библиографическими ссылками на сотни работ с греческого, латыни, основных европейских языков очень высоко поднимали планку научного поиска. И гуманитариям, специализирующимся в разных областях знаний, было на кого равняться и к кому тянуться.
Он писал книги по истории христианской культуры, переводил на русский язык памятники древнееврейской, сирийской, древнегреческой и латинской литературы, поэтические произведения французских и немецких авторов.
В 80-е – первой половине 90-х гг. имя Аверинцева становится культовым, он воспринимается как «последний из могикан» великой русской научной гуманитарной школы, хранитель традиций. На его лекции, семинары стремились не только студенты, но специалисты.
Сам же Сергей Сергеевич вел довольно замкнутый образ жизни кабинетного ученого, достаточно сказать, что он вообще не смотрел телевизор.
В 90-е гг. у Аверинцева происходит закономерный, но глубокий духовный сдвиг. Он погружается в проблемы христианского осмысления опыта XX века. Публикует свои духовные стихи. Становится деканом историко-филологического факультета Российского православного университета. Свою позицию он определял как «просвещенный консерватизм». В 1994 г. он уехал в Австрию. Сергей Аверинцев читал курсы лекций в Венском и многих других зарубежных университетах.

Мне невыносимо горько думать о том, что наши встречи с Сергеем Сергеевичем здесь, на земле, кончились. Что следующей встречи – в Москве, в Вене, в Риме, в Париже или в Тюбингене (это места, где нам приходилось бывать вместе в последние годы) – уже никогда не будет. Мне также горько, совсем невыносимо знать, что больше не придется прочесть ничего нового, написанного Аверинцевым. Никто не писал до него и не напишет после ничего похожего, о чем бы не шла речь в каждом случае – о переводах Жуковского или о Ефреме Сирине, о происхождении формы акафиста или о Царе Эдипе. Это при том, что редко кто был так мало озабочен собственной «оригинальностью», «непохожестью», пресловутым «страхом влияния». Такого рода заботы кажутся слишком суетными рядом с тем, чем он занят. Дело не в том, что его тексты сообщают знания (еще бы, и знания редкие, обширные и увлекательные!): но они сообщают нечто поважнее – они помогают не умирать заживо, они помогают не сдаваться тому «духу времени», который люди в каждое время считают чем-то совершенно особенным, необсуждаемым, небывалым прежде, но который во все времена одинаково враждебен одному: осуществлению человека.
Аверинцев видел вещи с особой точки зрения: с той, навстречу которой они раскрываются. Другие исследователи берут свои предметы мысли приступом, или заслоняют их собственными «концепциями», или орудуют ими, или говорят об их непроницаемости для нас – Аверинцев показывал нам мир смыслов самостоятельных и при этом готовых к собеседованию, к участию, к вниманию. Такая позиция неистощима и такой поворот речи никогда не перейдет в самоповторы. С такой точки зрения можно смотреть на самые разные вещи, и все они сообщат взгляду нечто новое и нужное. Не только теперь у нас нет ощущения, что Аверинцев уже сказал все, что мог, – мы не смогли бы решить так и если бы он продолжал жить и работать еще десятилетия. Он рано нашел этот ключ понимания вещей – чудесный ключ, не отмычку – который открывает не только умственные, религиозные, художественные сокровища прошлого, но и события современности, еще не нашедшие воплощения. Не менее чудесно то, что он его не потерял – как многие, пережившие раннее прозрение. Аверинцев – не музейный хранитель прошлого: и тогда, когда он пишет, скажем, о Плутархе, – он мыслит о настоящем, из которого открывается и прошлое, и будущее, «и широта, и глубина, и высота». Этот ключ, я думаю, можно назвать Премудростью, которой он посвятил столько чудесных размышлений, – той библейской Премудростью, о которой сказано, что она «дух человеколюбивый», иначе переводя, «дух, дружественный человеку».
Сергей Сергеевич любил строки Мандельштама:
И когда я усну, отслуживши,
Всех живущих прижизненный друг –
и, мне кажется, произносил их как бы от первого лица. Несомненно, он понимал собственную жизнь как служение («служба понимания», его определение филологии) – и несомненно, он был прижизненным другом всех живущих. Мы слышим этот дружественный голос в его письме, в его обращении к читателю – доверяющем и уважительном, который так отличает его от почти всего, что пишется у нас, и не только у нас. Дружеское отношение предполагает отсутствие и высокомерного, и заискивающего отношения к другому, свободу и от страха перед ним – и от желания овладеть им. Это негативное описание дружбы; позитивное же состоит в реальной, глубокой заинтересованности другим. Дружеский голос Аверинцева прозвучал в нелюдимом, ожесточенном, забитом и развязном обществе, каким стало наше к 70-м годам: это было неожиданнее, чем любой эпатаж, и в настоящем смысле бескомпромисснее.
В предисловии к последней изданной им книге («Псалмы Давидовы». Перевод С.С.Аверинцева. – Дух и литера, Киев 2003) Аверинцев говорит о простоте и сложности. «Потом (после простоты Псалмов – О.С.) придут сложные мысли, упорядоченные вероучительные тезисы. ... И благословенна эта сложность.... И неправ был Лев Толстой, когда ему хотелось разрушить сложные системы догматики, и литургии, и дисциплинирующих условностей культуры – ради оспрощения. Но ведь когда-то сердце просит простоты: не опрощения и не упрощения – первоначальной простоты». Сложность и простота не относятся как добро и зло, вот что говорит Аверинцев. Есть благо сложности и благо простоты. Сердце когда-то просит одного и когда-то – другого. Зло в другом: в дурном упрощении и в дурной запутанности. Дружелюбный дух Премудрости не терпит неразличения. «Различай!» – одно из любимых слов Аверинцева. Этому он нас и учил. Не «реагируй», а «различай». Не бойся сложного, поскольку без него мы можем возвести напраслину и на мир, и на себя самих. Не бойся простоты, поскольку без нее жизнь обрывается. Множество вещей, которые принято считать противоположными (как эти простота и сложность) и которые делят людей на непримиримые партии – новаторов и традиционалистов, космополитов и почвенников, рационалистов и интуитивистов, и т.п. и т.п. – в мысли Аверинцева не противоречат друг друга. Выбор происходит не между ними: между ними происходит плохой, сектантский выбор (Аверинцев любит напоминать, что у дьявола две руки, он может предложить нам противоположные соблазны: а, не хочешь кошмарного хаоса? у меня есть еще и жутковатый «порядок»!). Но еще более неприятно Аверинцеву в таких случаях «беспринципное совмещение» бросающих друг другу вызов вещей. Это цинизм, «а на смену цинизму не приходит уже больше ничего. Ибо в нем выражает себя последнее, окончательное, безнадежное растление» («Псалмы», с.143).
Настоящий выбор «для тебя, читающего, и меня, пишущего» происходит между верностью и предательством. Здесь ничего «сложного» или «амбивалентного» нет. То слово Псалмов, которое традиционно переводится как «правда» или «истина», Аверинцев передает словом «верность»:
ибо до небес – милость Твоя,
до облаков – верность Твоя.
Посильная верность этой Верности – это то, чего он хотел от себя, на что надеялся в своих друзьях-собеседниках, которыми, как уже говорилось, были все живущие.

Ольга Седакова
поэтесса